"Къоман Тептар" (начало) /перевод с чеченского/

Январь 19, 2017

Bildergebnis für "Къоман Тептар"
"Дороги судьбы…
Густой паутиной расстилаются они перед нашим жадным взором, уводя все дальше от отчего дома. Они раскидывают нас по белому свету, обманом завлекая в самые дальние его уголки. Все время ищем чего-то… надеемся… верим и ждем... И только в минуту полного упадка и физических, и душевных сил, в момент крушения иллюзий относительно себя и своего, как нам казалось, волшебного будущего, мы вспоминаем о родной стороне. Когда счастье поворачивается к нам спиной, окрашивая весь зримый мир в тоскливый серый цвет, когда жестокая и лживая каждую минуту жизнь наносит свой коварный удар, выбивая из-под ног последнюю кочку в самой середине бескрайнего болота, мы устремляемся туда, к нашим корням, ища там хоть толику успокоения израненной душе.
Алхаст возвращался в аул.

Сегодня его гнала сюда не тоска по местам, ласкавшим безмятежное детство, и не к родне он шел погостить, что до сих пор делал довольно часто. Нет. Алхаст возвращался навсегда. Возвращался, чтобы очистить от бурьяна и оживить родной двор, развести огонь в родительском очаге и никогда уже более не расставаться с небольшим клочком родной земли, унаследованным им от отца.
Тропинка шла все дальше на юг по правому берегу Гумса. Чем ближе она подступала к горам, тем игривей становился ее бег и таинственней ломались зигзаги. То забегая на пригорок, то скатываясь вниз, сжимаясь в лощине – раздуваясь на возвышенности, увлажняясь в лесной тени – иссушиваясь на косогоре, то незаметно подкрадываясь к реке, то внезапно уносясь прочь, словно испугавшись нахальной скороговорки ее мутных вод. То и дело попадались ухоженные родники, над которыми любовно потрудились добрые руки благочестивого человека. Алхаст останавливался у каждого такого родника. Подставлял руки под щекочущие уколы струи, пил от ее щедрот… пил, даже если не испытывал никакой жажды… пил… хотя бы один… один небольшой глоточек. Как, скажите, как может быть полноценной жизнь вдали от таких родников?! Оказывается, губил себя, поселившись в чуждом его духу и сущности городе! Теперь уж ничто не заставит Алхаста покинуть эту первозданную благодать!
Светлая родниковая вода, падая с желоба, исполняет свое бесконечное «буль-буль-буль». Если внимательно прислушаться к этой чувственной и свободной речи, тебя охватывает ощущение, будто с тобой делятся самым сокровенным. Каждое слово живой воды, каждый звук его свободной мелодии добираются до самых глубин твоего сердца, отзываясь на малейшее движение души и мыслей… И забывается все. Обиды и неудачи беспомощно съеживаются, уменьшаясь до размеров бессмысленной пылинки, на душе, отягощенной тяжелыми думами, становится солнечней и теплей. И поэтому усталый путник не спешит покидать родник, стремясь как можно дольше задержаться в этом волшебном замке, возведенном из отцовских рассказов о седой старине, и голоса матери, наклонившейся над колыбелью.
Повесив сумку на ветку придорожного дуба, Алхаст присел на мягкую траву. И тут же, опять, как это часто с ним бывало в последнее время, тяжелые думы овладели его головой.
Жизнь!.. Эх, жизнь ты моя!..
Как же подло ты меня обманула!..
Коварная, словно раб, рвущийся в князья! Жестокая, словно человек без Бога в душе! Ты не дала мне ровным счетом ничего из тех благ, которых щедро сулила, вместо этого заполнила мое существование болью и несчастиями, от которых обещала оберегать. Сколько раз, когда что-то неожиданно приятное, вдруг появившись на горизонте, начинало ублажать мой взор, проясняло разум и наполняло чувствами мое опустошенное сердце, ты наносила мне предательский удар в спину, открывая на моем теле глубокую рану или же оглушая до помутнения разума. Ты играла нами и нашими чувствами, как злой смерч с беспризорной соломинкой. Все чистое и светлое ты превращала в грязь, красивое низводила до отвратительного, святое – оскверняла, благородное – охаивала… Но все гадкое и недостойное плодила изо дня в день и возносила до самых небес. Не было в тебе жалости к плачущему страдальцу, а разделить пир со смеющимся счастливцем ты считала ниже своего достоинства. Насыщая чрево свое жирной человеческой кровью, запивая ее солеными человеческими слезами, все более и более наполняясь несчастными человеческими телами, принесенными тобой в жертву самой себе, ты раздуваешься все шире и шире. Когда же ты насытишься, о жизнь, когда же ты успокоишься!
Были времена, когда казалось, о жизнь, что между нами установилась скрытая от всех остальных, известная только нам с тобой близость. Да, казалось… Казалось, что мы созданы Всевышним только друг для друга, все остальное же только ради нас и для нас. Как же я заблуждался, как жестоко обманывался! Нет, жизнь, все оказалось не так! И не друг ты, и не родня, и не товарищ!
Ты держала меня за юного и глупого несмышленыша. Ежедневно, ежечасно издевалась над моей доверчивостью. Ты почему-то посчитала, что ко мне можно относиться с презрительным высокомерием, возомнив себя избалованной вниманием принцессой, отвергающей упорные, но так наскучившие ей ухаживания безнадежно влюбленного юноши. Ты попыталась даже бросить меня в кучу своих альчиков, чтобы я затерялся в безликой массе твоих игрушек. Да-да, конечно, было и такое. Не знаю, почему ты решила, что меня можно превратить в безвольного манкурта, и кто тебе рассказал обо мне как о последнем ничтожестве без роду и племени, без корней и устоявшихся традиций. Видимо, тебя обманул кто-то из тех многочисленных лжецов, что учились у тебя этому подлому искусству. Но я не мог, не имел права не проснуться, хотя и долог был сон, окутавший мой мозг. Я был создан Всевышним не только и не столько для поедания пищи и изнашивания одежд. На мне были и другие обязанности… и долг. Долг перед кровью, родиной, человечеством. Никто не мог выполнить его за меня или вместо меня. Оставаться слишком долго в плену твоих иллюзий было бы для меня унизительно и позорно! Благородный мой родитель родил и растил меня не для праздных дней и сонных ночей.
Нет, конечно, жизнь, я не так уж глуп и наивен, как тебе кажется. Оказывается, и ты, упоенная своей мнимой властью, можешь ошибаться. Ты мерила мои дни вдохами и выдохами, я же выставил на весы времени память, разум, знания. Ты смогла увидеть только сорок моих лет, я же обозрел и познал твои сорок веков.

*****

…Впервые я узрел тебя в те давние времена, когда полуголые племена из далеких краев, ненасытным драконом поглощающие чужие земли, стали направлять боевые триеры к нашим берегам.
В те далекие, овеянные легендами времена нахи жили вольно и в благодати, как и подобает истинным детям природы. Питались тем, чем их щедро одаривала жирная, плодородная земля, оберегали ее от недругов, и ни о чем большем не помышляли.
Нахам, наделенным Всесильным Небом непонятным для посторонних, но естественно святым для них чувством восприятия предназначения Человека на земле, было трудно понять насаждаемые ими везде обычаи и правила. Разве могли древние нахи принять то, что им не дано было понять?!... Водрузив на вершину горы большие и малые башни, поселив там многочисленных богов, они возносили им бесконечные молитвы, установив с ними не только духовные, но и телесные, родственные связи. И почему-то считали, что все другие народы должны быть подвластны им. Все было подчинено этой цели, которая, в конце концов, превратилась для них в религию. Свобода многих малых и больших народов утонула в горячей крови под их могучими ударами. Частыми стали их выпады и против нахов. Требования о покорности становились все настойчивее, а угрозы сопровождались бряцанием оружия. Заморских царей раздражала неуступчивость нахов, достойно отвечавших и на слова их, и на действия.
«Мы изведем со света род Турпал Нохчо! – в который уже раз заявлял предводитель чужеземцев. – Уничтожим города, разрушим могилы их предков! Или страна нахов будет под нами, или ее не будет вообще!»
И вот, объединившись с соседними племенами и собрав, таким образом, огромное войско, враги двинулись на нахов. К границам священной для сынов Турпал Нохчо земли приблизились несметные полчища захватчиков, во главе которых стоял жестокий и честолюбивый молодой царь, сменивший на троне убитого заговорщиками отца. Предводителям нахских племен поставили суровое условие – либо рабство, либо полное уничтожение.
А нахи? Древние нахи, Доблестные К,онахи! Благородные сердца, собственным теплом согревавшие Мать-Нохчичо в тяжелую годину! Пахари и строители, потом своим поившие землю отцов! Воины, телами своими прикрывавшие эти горы и равнины! Как им было стерпеть такое оскорбление от грязных чужаков, какими бы сильными и многочисленными они ни были?! Будь они даже гигантами, подпирающими головами своими небесный свод?! Нет… нет на земле неуязвимых людей! Все мы из плоти и кости, а меч режет плоть и рубит кость. Великан или карлик, все одно. А значит, и мечи нахов будут делать свою работу. Не для того их ковали мастера, чтобы они спали в ножнах, когда Отчизна в опасности!
Будет битва!.. И – слава отважным!
На западных границах нахов взмыл в небо дым сигнальных костров. От сторожевой башни к сторожевой башне, от гонца к гонцу, атакующим соколом полетела страшная весть – несметные полчища врагов наступают на землю нахов. И дошла сия весть до сердца Страны нахов, древнего Симсира.
Враг, ломящийся в твой дом с обнаженным мечом, всегда глух к чужим словам, ибо слышит и понимает он только свою правду. Если ты слаб и не готов к войне, всякие переговоры с врагом бессмысленны. Войну останавливает только война! Потому предводители нахов созвали воинов со всех селений и крепостей. Войско собралось на обширном поле, где собиралось оно еще с незапамятных времен. Были здесь г1еры лучников и пращников, всадников и пеших воинов. Отдельно стояли г1еры мехкарий, которые в доблести и воинском мастерстве не уступали своим бородатым соплеменникам. Особое место занимали летучие г1еры Шахты и Додуша. Им ставили самые сложные задачи, они выдвигались на самые опасные участки сражения, но велика была честь в том, чтобы оказаться зачисленным в их ряды.
Готовое ринуться в бой войско ожидало решения Совета Страны.
Вскоре к войску вышли седобородые старцы.
– Братья! – поднял руку легендарный Ташта, в молодости – великий воин, ныне – почитаемый всеми мудрец. Установилась мертвая тишина. – Враг подступает к нашим пределам. На нас идет огромное воинство. Чтобы осквернить нашу землю, забрать у нас нашу свободу, превратить мужчин в рабов, а женщин в наложниц! – Над войском поднялся свирепый гул. – Битва будет трудной и жестокой. Враг силен, его воины могут и умеют воевать… Ну и что с того? Разве мало таких пало от мечей наших отцов?! А мы?.. Разве не дети мы своих славных отцов! Разве это не мы пили из кубка победы чаще, чем хлебали из миски поражения! Разве не нас кормила эта святая земля! Каким бы сильным не мнил себя враг, каким бы искусным воином он не был, этот грязный чужеземец не пил воду из наших родников, не пробовал плоды наших садов и не насыщал чрево свое хлебом, взращенным на этой земле! Так откуда ему было взять благородной доблести, где ему было набраться истинной стойкости и может ли в нем жить святая вера в свою правоту! Нет, нет и нет! Мы защищаем то, что принадлежит нам по святому праву! Мы защищаем свои очаги, которые никогда не должны погаснуть! Мы защищаем Родину! Нет большей чести для воина, нет большей чести для наха, чем пасть в бою во имя Отчизны!.. Вам ничему не нужно подсказывать. Вас обучали воинскому искусству заслуженные люди, великие воины. Вы дни и ночи, недели и месяцы проводили в военных играх и в горных походах. Вы засыпали и просыпались в обнимку с оружием!.. Будьте такими же и в бою, какими мы видели вас на военных играх! Вас учили быть достойными к,онахами и в мирное время, и в бою, мужество же у вас в крови. Помните всегда – мы рождены для Отчизны, нас растили для Отчизны, наш долг жить и умереть во имя Отчизны! Мы счастливы, что судьба подарила нам шанс еще раз доказать Отчизне нашу преданность! За вашими спина – ваши матери, ваши семьи, священная земля нахов! Трусов среди нахов не было никогда! Да не накажет нас Всесильный Села страшной карой – увидеть хоть одного такого в нашем племени! Арс-вай! Арс-тох! Тох-тох!
– Арс-вай! Арс-тох! – грозно пронеслось над войском. Удары мечами по щитам покрыли устрашающим гулом горы и ущелья.
Отделившись от старцев, вперед вышел старый жрец и воздел руки к небу, шепча таинственные молитвы. Слов его не слышали даже стоящие рядом с ним мудрецы, но никто не сомневался в том, что нет ничего важнее на поле боя, чем помощь и поддержка небес. Поэтому все застыли в благоговейном молчании…
Завершив свои долгие молитвы, жрец потер и опустил руки. Твердым и густым, несмотря на возраст, голосом он прокричал:
– Воины, с нами Села! Очаги ваши будет стеречь Села Сат! Атакуйте врага, тесните его! Покажите грязным чужеземцам, как умеет побеждать славное семейство великого Турпал Нохчо! Арс-вай!
– Арс-тох! – подхватило войско.
– Братья! – снова поднял руку Ташта. – Совет Страны назначает предводителем войска Актин Муоцу. Предводителей отдельных г1ера воины выбирают сам! Да сопутствует нам военная удача!
Среди воинов раздались радостные возгласы. Никто не заслуживал этой чести больше, чем известный всему Кавказу Муоца. Это был человек огромного роста и столь же огромной силы, с приятными чертами лица. Суждения его всегда были мудрыми, а речи – короткими. О доблести назначенного Советом Страны военного предводителя ходили легенды. Многие видели его в бою. Не было ему равных на поле брани. В нем сочетались свирепость медведя, ловкость льва и выносливость волка. В мирной же жизни это был мягкий и добрый человек, со всеми приветливый и всегда готовый прийти на помощь ближнему.
Любовь его и страсть, лучезарная Азни… Ласкающая белыми коленями своими бока чистокровной гнедой кобылицы… Предводительница отряда мехкарий славная зарговза Азни… первая красавица и первая воительница земли нахов Азни бросила взгляд на любимого. Короткий, как вспышка молнии, и долгий, как свет звезды. Люди с тонкой и возвышенной душой увидели бы в этом взгляде безмерную гордость за избранника своего и столь же безмерную любовь, но ленивая душа не заметила бы ничего.
Ташта, наслышанный о взаимной любви двух молодых сердец, увидел все… Старец чуть заметно улыбнулся, но в то же мгновение лицо его исказил острый укол боли в сердце. «О годы, как же вы прекрасны и как жестоки! – пронеслось в охваченной густой сединой голове старца. – Молодость, молодость… Какой же скоротечной ты оказалась! О время, как коварна и страшна твоя сила! Когда-то ты ласкало меня нежнейшими словами, клялось в вечной любви, называло единственным и самым желанным! Но очень скоро бросило меня на обочину жизни, отрезав от всего радостного, отобрав все, чем я владел, истрепав и состарив мое тело! Сколько раз я бросался в жестокий бой, чтобы ты не смогла сотворить со мной такое, чтобы я остался в памяти людей молодым и сильным, и чтобы жило на этой земле мое имя, не стареющее и не дряхлеющее, а не это никчемное тело. Но и смерть тоже оказалась твоей союзницей… И тем не менее, как же ты прекрасна, жизнь!»
– Г,еранчам явиться к бячче! – крикнул кто-то из окружения Муоцы.
От каждой г,еры отделились по одному человеку и поскакали к возвышенности на южной окраине поля, на которой их ожидал предводитель.
Муоца представил план предстоящего боя, четко определяя для каждого его место на поле брани и ставя конкретные задачи.
– Войско выставим в макажу. Пехота будет впереди. В первые ряды надо выставить наиболее рослых и сильных воинов. Соберите шишалой из всех г,ер, их устрашающий вид и огромные секиры вселят страх в сердца врагов. Когда наши передовые г1еры вклинятся в ряды противника, с флангов в атаку пойдет конница. При условии слаженности наших действий, нам удастся разделить вражеское войско на две части и окружить каждую из них. Сил у нас для этого вполне достаточно. Лучникам, гарпунщикам и пращникам обстреливать вражеские ряды непрерывно. Ни моя смерть, ни смерть кого-либо другого не должна повлиять на согласованность действий наших г,ер и воинов. Пленников щадить, проявлять к ним уважение, приличествующее воину. За мародерство – смерть! Додуш, Шахта, вы со своими летучими отрядами сейчас же выдвигаетесь на запад. Враг только-только сошел с кораблей на берег. Ему необходимо будет отдохнуть и восстановить силы, прежде чем двинуться дальше вглубь наших земель. Тревожьте его, обстреливайте, не позволяйте этому разношерстому воинству спокойно отдохнуть и подготовиться к сражению. Не давайте им сомкнуть глаз, тогда и сон станет нашим союзником. Враг, пришедший к нам с мечом, не должен чувствовать себя в покое и безопасности ни днем, ни ночью! Но не вступайте в открытый бой. Бой, жестокий и беспощадный, их еще ожидает. Г,еранче охотников и стрелков сей же час отправить лазутчиков к месту высадки врага. Пусть они обследуют леса, балки и овраги во всей округе и следят за каждым шагом противника. Вполне возможно, враг готовит против нас какую-то хитрость. На войне и хитрость оружие. Если они укрыли от нас какие-то силы, я должен знать, где они и каковы эти силы! Все сведения о враге вам следует представить до утра.
Г,еранча Маиг, посчитав, что задача перед ним уже поставлена, а с остальным здесь разберутся и без него, поспешил к своим охотникам. Ему и его людям предстояло проделать довольно долгий путь, прежде чем приступить к выполнению поставленной задачи.
– На нас идет не шайка разбойников и воров, а хорошо обученное и организованное войско с опытными и мудрыми полководцами во главе, – продолжил Муоца после недолгой паузы. – Прежде чем вступить с нами в открытое сражение, они попытаются собрать как можно больше сведений о наших силах и месте предстоящей битвы. Их охотники, наверное, уже пробираются к нам, а, может, пристали к нашим берегам задолго до основных сил и рыщут где-то рядом. Мичав, лучшие твои следопыты пусть выдвигаются для охраны подступов к нашему войску и пути его продвижения. Враг должен получить о нас только те сведения, которые мы сами захотим ему предоставить. Самих лазутчиков не трогать, но запутайте их так, чтобы у них головы закружились!
Муоца оглядел лица соратников, как бы приглашая их высказаться.
Те только изредка кивали, молча разглядывая черточки и точки, выведенные их предводителем на большом плоском камне.
Г,еранчи еще какое-то время изучали план предстоящего сражения. Никаких вопросов так и не прозвучало. Всем все было ясно – враг должен быть разбит в одном сражении. Только так, ибо второго шанса у побежденного в этом бою не будет.
– А теперь, братья, поспешите к своим г,ерам. Времени у нас мало, а сделать нужно очень многое. Арс-вай!
– Арс-вай! Арс-тох! – ответили г,еранчи и вскочили на коней, тут же подведенных к ним юнцами.
– Азни, задержись ненадолго, – обратился Муоца к зарговзе.
Изо всех сил натянув поводья, воительница придержала резвую кобылицу, готовую пуститься с места в галоп. Красивое лицо, окаймленное золотом волос, повернулось в сторону предводителя, и большие черные глаза уставились на Муоцу в гордом взгляде.
– Я слушаю тебя, бяччи.
Муоца посмотрел на девушку долгим, вожделенным взглядом и произнес:
– Как только мы очистим землю нахов от врагов и вернемся домой, ты должна занять место у моего очага.
Азни засмеялась задорным, беззаботным смехом.
– Время покажет. Сначала я хочу увидеть своими глазами, как сражается с врагом Муоца, сын легендарного Акты. И если он таков, как поют о нем илланчи… Посмотрим. Но знай, мой предводитель, если ты в пылу боя попытаешься как-то сберечь моих мехкарий и поставить их на менее опасные участки, дисциплина в твоем войске нарушится. Мои воительницы не позволят никому лишить их возможности проявить отвагу. У каждой второй в моей г,ере дома на стене висит золотой зарг, а сами они носят славное звание зарговзы. Эта слава и этот зарг заработаны не у домашнего очага, а завоеваны в жестоких битвах. А остальные мои девушки намерены заслужить эти регалии в завтрашнем сражении. Помни об этом, славный Муоца – военный бячча нахов!
И, не дожидаясь дозволения, Азни ускакала к своим прекрасным и суровым воительницам, звонким криком подгоняя белоснежную кобылицу, послушную воле и мысли своей удалой наездницы.
…Великое сражение, о котором потомки сложат не одну героическую песню-илли, произошло через два дня.
Войска выстроились на широком ровном поле, продуваемом со всех сторон равнодушными ветрами. Облаченные в не стесняющие движений легкие доспехи, вооруженные мечами, копьями и боевыми топорами передовые отряды с той и другой стороны с какой-то обреченной ненавистью смотрели друг на друга…
Ненависть… Лютая человеческая ненависть к себе подобному… И если ненависть одних была понятна и естественна, как рождение и смерть, как сон и явь – ведь они защищали свою землю и свою свободу, то ненависть других не поддавалась объяснению. Вряд ли нашелся бы мудрец даже среди самых великих мудрецов, способный пояснить природу этой беспричинной ненависти. Человек приходит в дом такого же человека, который ни словом – ни делом, ни явно – ни в мыслях не навредил ему, не знал даже о его существовании, и с звериной ненавистью набрасывается на него. А потом – кровь, много крови… либо своя, либо чужая… и своя, и чужая… И горе… горе… горе… в саклях и лачугах, в землянках и избах, в хижинах и юртах… везде… вчера… сегодня… завтра… И ничего не меняется – это люди… человечество…
Над полем кружили вороны, почуявшие приближение часа щедрого угощения, где-то вдалеке на возвышенности собирались в стаю падальщики, в ожидании своей доли от пиршества смерти. Природа застыла в тревожном безмолвии, даже солнце, казалось, остановило свой бег по вечному кругу. Со стороны моря, с далеких западных берегов, дул теплый ветер, словно пытаясь вдохнуть силы в захватчиков, паруса которых она надувала, подгоняя это многочисленное воинство к алтарю Эола. Союзники же нахов, величественные и невозмутимые горы, высились за их спинами, мощной грудью своей разрывая чужие ветра. Их грозная сила и основательность воодушевляли, уютные ущелья вдохновляли. Там, на самом пике самой высокой горы восседал Великий Села, готовый прислать небесное воинство на помощь детям своим, если их собственные силы истощатся.
Отважный Муоца проскакал перед выстроившимся войском своим и, обернувшись к воинам, поднял меч.
– Арс-вай! – крикнул он грозно.
– Арс-тох! – отозвалось войско на боевой клич своего предводителя.
Со стороны врагов навстречу Муоце вышел воин огромного роста, поддерживаемый яростным ревом соратников.
Противники оценивающе посмотрели друг на друга, сделали по нескольку выпадов, как бы разминаясь, и со свирепостью тигров ринулись вперед. Какое-то время был слышен только звон бьющегося друг о друга металла. Блики солнца, отбрасываемые доспехи и клинками воинов, метались по рядам воинов, напряженно наблюдающих за поединком.
Это были достойные противники, равные в силе и мастерстве. Однако на стороне наха было главное преимущество – он был значительно моложе.
Чужеземец стал уставать. Удары его становились слабее, движения – медленнее.
Муоца выставил щит против направленного в его голову меча противника, и, изловчившись, нанес ему страшный удар в шею. Голова врага повисла на тонкой коже, из вен брызнули обильные струи крови… и на землю упала первая жертва страшной и жестокой битвы.
Муоца поднял над головой окровавленный меч:
– Арс-вай!
– Арс-вай! – радостным криком отозвалось войско на победу своего предводителя.
Муоца вернулся к торжествующим соратникам. Бячче тут же подвели коня. Он вскочил в седло и направил поднятый меч в сторону противника.
– Арс-вай! Бейте врага, конахи! Поставьте на колени его войско! Арс-тох!
Нахи начали древний боевой танец. Каждая г,ера выстроилась в свой круг, и над затаившимся в ожидании кровавой бури полем прогремела разноголосая песнь во славу могущественного бога войны Арса. «Арс-вай! Арс-тох! Бав! Бав!» – вырывалось из тысяч глоток. К ним присоединялся грохот мечей, с неистовой силой бьющихся о щиты. А молодые воины, выстроившиеся позади основных г,ер, во всю мощь били яппарш, гром которых напоминал небесные раскаты.
Столь необычный и воинственный ритуал наводил на врага ужас. Чужеземцам казалось, что этот известный им только по рассказам старых воинов народ просто мечтал об их появлении в своих пределах. Что он ждал предстоящего боя как самого желанного пиршества и теперь праздновал наступление его часа. Ему не терпелось поскорее начать необузданное веселье, насытить изголодавшееся чрево свое вражеской кровью. В души многих чужеземных воинов закралось в этот час сомнение в своей победе. Вдобавок ко всему, беспрерывно нападавшие немногочисленные г,еры нахов, не дали им ни часу спокойного отдыха после изнурительного морского перехода. Каждая крона, каждый ствол вековых деревьев, каждая возвышенность и даже овраг изрыгали стрелы. Они летели отовсюду, пронзая воинов, пытавшихся даже в этом хаосе держать строй. Зловещий свист смертоносных стрел и свирепый гул множества гортанных голосов, доносящихся, как им казалось, даже из-под земли, сопровождали их с того самого часа, как они ступили в эту ощетинившуюся против них страну. А по ночам нахи, как призраки, врывались в их лагеря, наводя дикий ужас даже на бывалых ветеранов, многое повидавших на своем веку, и тут же исчезали в темноте, успевая за эти недолгие мгновения отправить щедрые дары ненасытному Аиду, самому мрачному богу пришельцев.
Предельное напряжение, в котором они пребывали уже более двух суток, вконец измотало захватчиков. Эти известные всему миру искусные и отважные воины желали сегодня не победы и воинских почестей, не славы и богатых трофеев, даже не покорных рабов и услужливых наложниц. Нет. Каждый из них мечтал только об одном – дать отдых гудящему от усталости телу.
А боевой танец нахов разгорался все сильней. Не прекращая выкрикивать боевой клич, они поочередно выскакивали в круг, соревнуясь в ловкости и искусстве владения оружием. Ритмичные удары мечей по щитам, сопровождаемые подстроившимися под их такт яппаршами, и неистовый бег по кругу доводили их до запредельного исступления, когда тело и душа сливаются в потустороннем экстазе. И тогда… тогда и боль – не боль, и кровь – не кровь, и смерть – не смерть. Все – благо! Все – жизнь, и жизнь – все!.. Враг стремится осквернить твою землю, твой очаг и твои святыни. Это вполне в его духе. А если этот враг все еще жив – это неестественное в самом сердце естества! Это оскорбление достоинства наха, его Отчизны, его веры! Это чья-то ошибка, исправить которую нахи просто обязаны! Такова воля Неба – приговор для одних и благословение для других!
...Над войском прогремел могучий голос Муоцы:
– Арс-вай! Арс-тох! Конахи, накормите презренное воронье плотью такого же презренного врага! Только победа! Поставьте на колени грязных чужеземцев! Б,ав!
Войско нахов устремилось в атаку. Строго следуя плану своего предводителя, собранные в центре атаки шишалой острым клином вонзились в ряды неприятеля. Звон металла, победные крики и стоны раненых слились в единый, зловещий гул, словно прямо над полем боя настежь открылись двери огнедышащей преисподней.
Муоца понимал, что он объявлен военным бяччой не по причине какой-то его исключительности, и не потому вовсе, что в стране нахов не нашлось мудрых и отважных людей, более достойных этой чести. Наверное, у Совета Страны были на это свои причины. И главная из них, скорее всего, заключалась в том, что Муоца не раз бывал в тех краях, откуда пришел завоеватель, и был знаком с его образом жизни. Однако предводитель выстроившихся сегодня на поле брани нахов прекрасно знал и другое – что он, Муоца, всего лишь один из тысяч соплеменников, способных возглавить войско в любом сражении и в любом походе. Его гибель никак не могла повлиять на благоприятный или трагичный для нахов исход битвы. Опытные г,еранчи уже не нуждались в чьих-либо советах, вся картина предстоящего боя от начала и до самого конца была не раз уже прокручена ими в своих головах, все действия были согласованы друг с другом. Не было никакого сомнения в том, что свою задачу каждый из них обязательно выполнит, чего бы это ни стоило. Каждый из них мог в любой момент заменить предводителя и с успехом довести сражение до победного конца. Именно поэтому Муоца не стал задерживаться в ставке на ближайшей возвышенности, где для него был разбит шатер. Он с самого начала боя сражался в первых рядах, и это вдохновляло его воинов, придавало им новые силы.
В разгар сражения Муоца и Азни очутились рядом. Легендарная воительница вместе со своими соратницами молнией носилась среди врагов, осыпая их тяжелыми ударами. Взгляд бяччи, полный беспокойства за нежную Азни и восхищения доблестной зарговзой на какое-то мгновение выхватил и навсегда отпечатал в памяти образ этой необычной девушки. О Небо, как же она была красива,и сколько же в ней было отваги! Как же ей шло это изящное боевое одеяние, как же искусно двигался клинок в ее руках, и как же ей была к лицу эта лихая дерзость! О, женская красота, сколько же в тебе манящей, завлекающей силы!..О Женщина, как ты прекрасна! И на людях, и у очага! И в девичьем уборе, и с младенцем на руках! И в ярком свете дня, и в волнующем полумраке таинственного вечера! Как ты прекрасна всегда… даже с острым клинком в руке, вместо более естественного для него нежного цветка!.. Скажите, друзья, как, ну как жить такому конаху, как Муоца, если рядом не будет такой спутницы, как Азни!? Скажите, как? И если этого нет, зачем тогда вообще жить? И стоит ли называть жизнью ту тоскливую пустоту, в которую она превращается, если рядом с каждым из нас нет нашей Азни!? Ну а Муоца? А Муоца обязательно завоюет сердце этой грозной воительницы, и руки ее тоже добьется! Даже если для этого ему придется стереть в пыль самые высокие в мире горы и повернуть вспять самые быстрые в мире реки! Как же все это легко и просто, если вознаграждение за такой подвиг – лучезарная Азни!
…Окружая рассеченное на две части вражеское войско, вперед пошла конница нахов. Их внезапное появление вызвало панику в рядах противника. Неуправляемое уже никем войско захватчиков в беспорядке кидалось из стороны в сторону, пытаясь найти брешь в сужающемся вокруг него смертоносном кольце…
К вечеру все было кончено.
Враг, возжелавший прибрать к рукам этот благодатный край и поработить с незапамятных времен живущий здесь вольный народ, в первом же сражении потерял большую часть своего войска. Многие его воины остались лежать на поле брани, другие оказались в плену, и лишь незначительная часть сумела все-таки добраться до своих кораблей и отчалить от этого несчастливого для них берега…
Следующий за сражением день был тяжелым – нахи прощались с героями, сложившими вчера свои головы в праведном бою. Но не было в этом священном ритуале ни заволакивающей глаза печали, ни рвущей сердце тоски. Только гордость! Гордость за соплеменников, имена которых жрецы высекут на камнях замысловатыми рисунками – чтобы ни время, ни бури не стерли из памяти потомков их героические деяния! Души этих счастливцев, на зависть тем, кого Небо не наградило вчера такой честью, уже восседали в кругу великих предков и с этого заслуженного пьедестала наблюдали за суетливой возней сородичей. Они будут вечно наслаждаться благодатной милостью Селы в его щедрых и богатых садах, раскинувшихся в синих глубинах далекого неба. А по ночам лунными тропами будут спускаться к своим очагам, чтобы оберегать их от чуждых ветров. И потомки знают, что души умерших должны слышать вокруг этих родных очагов только благородные и праведные речи…
А потом наступило время праздновать победу. Нахи предались веселью. В благодарность за великую милость, проявленную к ним, дети Турпал Нохчо приносили жертвы Селе и Арсу. Было забито огромное множество скота. В каждой крепости, в каждом селении устраивались обильные пиршества. Народ ел, пил, веселился… И боевыми танцами воспевал славу богам – покровителям нахов...
Предводитель войска Муоца предстал перед Советом Страны.
– Враг разбит. Захвачено в плен более тысячи его воинов. Военная добыча доставляется на площадь Х,онцан. Наши павшие воины с должными почестями погребены в родовых склепах рядом с останками предков. Слава им во все времена! Следуя обычаям, которые не должны нарушаться, я слагаю с себя полномочия военного бяччи. 
Немногословные, мудрые старцы склонили головы, в знак признания заслуг Актин Муоцы и благодарности за слова его и дела…
– Актин Муоца, – торжественно произнес Ачакан Ташта от имени Совета Страны, – ты выполнил свой долг перед нашими богами, перед отчизной и нахами! Честь и суть звания Военного Бяччи Нахов ты сохранил незапятнанными.
Через неделю после победы друзья ввели Азни в башню Муоцы. Конах и красавица, воин и воительница – достойные потомки благородных предков – соединились в священном браке… Чтобы род Турпал Нохчо не прерывался! Чтобы не погас огонь в очаге! Чтобы жизнь продолжалась, вопреки всем войнам!
Ровно через девять месяцев, день в день, появился на свет Болат – первенец счастливой четы. Обрадованный столь щедрым даром Небес, Муоца устроил состязания для наездников и воинов. Он разослал гонцов с приглашением на праздник во все крепости и селения земли нахов. Победителей ожидали в качестве призов чистокровные скакуны, воинские доспехи тончайшей работы и оружие лучших мастеров. Много славных удальцов показали народу свое воинское искусство, силу и ловкость. Старцы, усаженные на почетные места, с удовлетворением наблюдали за растущей сменой.
И только Ташта, старый Ташта одиноко сидел в стороне, изредка бросая отрешенный взгляд на веселящихся соплеменников. Ташта был погружен в глубокое раздумье. Счет его дням на этой земле подходил к концу, и старец это знал. Но нет… конечно же, нет! Не страшился Ташта смерти. И не бегал от нее никогда. Она столько раз появлялась у него на пути, пытаясь заслонить своим мерзким образом все то, что дорого и мило человеку. Она столько раз смотрела ему в глаза, стремясь наполнить его душу ужасом безысходности. Да и сама смерть, привыкшая мучить жертву, перекидывая ее из холодного озноба в пылающий жар, каждый раз с наслаждением взирающая на агонию несчастного, переступающего последнюю черту между явью и неизвестностью… И эта самая смерть прекрасно знала, что Ташту никак не трогают ее кривые гримасы, и что этот человек всегда будет равнодушен к ней, в каком бы ужасающем обличье она ни представала перед ним. Нет, не было под этим небом ничего, что смогло бы заставить дрогнуть отважное сердце, бьющееся в груди легендарного Ташты... Старца, бесстрашным львом прошагавшего по предложенной судьбой таинственной тропе, терзало совсем другое.
Ташта движением посоха подозвал юнца, который оживленно обсуждал что-то со своими сверстниками, и послал его за Муоцой.
Хозяин торжества не заставил себя ждать и вскоре предстал перед старцем.
Ташта привстал, приветствуя молодого человека.
– У меня к тебе важный разговор, Муоца. 
– Может, пойдем под навес, Ташта? Там попрохладней и шума меньше. Да и обедать пора.
– Нет, нам надо кое-куда поехать, – покачал головой старец. – Не хотел я отрывать тебя от друзей и гостей, ведь это твой праздник, да, чувствую, времени совсем нет. Боюсь не успеть. Конец моих земных дней уже близок, поэтому давай-ка поторопимся. Нам надо добраться до Туш-Лама13. Ты, должно быть, слышал о древней пещере на склоне этой горы? – молодой человек кивнул. – Я должен посвятить тебя в кое-какие дела. Сделать это нужно в пещере Туш-Лама.
Моуца удивленно посмотрел на старца.
– Туда же один день пути… Да еще все время в гору... Это и для молодых-то изнурительно, а вам, в ваши-то... – покачал он головой. – Вы выдержите такой переход?
– Выдержу, – улыбнулся Ташта.
Старец провел рукой по белоснежной бороде, встал во весь рост и с каким-то юношеским озорством попытался расправить согнутые долгими годами плечи. Впрочем, получилось это у него довольно неуклюже, что вызвало добрую улыбку на лице молодого человека.
Ташта сел и тяжело выдохнул:
– Да-а, силы уже не те. Но ты не беспокойся, я выдержу. Не так уж и плохи дела у старого Ташты! Вели подготовить нам двух коней, да самых резвых.
…Кавказ…
Кавказ, ярко наряженный, словно невеста на свадьбу, но своенравный и дикий, как необъезженный конь, во всей своей красе раскинулся у подножия Туш-Лама. Обогретая летним солнцем нежная зелень медленно покачивалась на легком ветерку. Огромные вековые буки и дубы… кокетливые и стройные, словно пятнадцатилетняя девушка, белоствольные тополя… дикие груши, плодами своими заменявшие нахам хлеб в неурожайный год… красная ольха и мягкая липа… Выросшие в дикой свободе огромные деревьев с переплетенными друг с другом мохнатыми кронами, связанные паутиной лиан… Одно единое тело, единая судьба... В этом общем для всего живого доме жили и благоденствовали огромное многообразие животных и зверей, которые в других краях попадались только редким охотникам; здесь водились птицы, от вполне обычных до самых редких и таинственных, которые, казалось, могли существовать только в волшебных сказках. Крик… свист… уханье да переливы…шелест-шорох-треск… Нереальная реальность. Сон наяву… Возродившаяся легенда. Оживший миф… Девственные леса Кавказа – полные неизведанных тайн и сулящие неожиданные встречи, как радостные, так и горькие…
В густых лесных чащах и сырых ущельях не раз пересекались тропы беспечного человека и ужасного алмаста. Немало было среди нахов удачливых охотников, хитростью или в открытом бою бравшие верх над этим огромным чудищем, но много было и тех, кто оставался лежать бездыханным на лесных тропах после встречи с этим немилосердным гигантом. Тяжелая рука алмаста, его острые зубы и каменная грудь не оставляли обычному человеку никаких шансов на благополучное возвращение под своды своей башни. На победу же в схватке с этой живой скалой мог рассчитывать только богатырь, обладающий недюжинной силой… А когда алмасты выходили на опушку леса, подступающего к селению, и, рассевшись в круг, начинали свои заунывные причитания, всегда предвещающие близкую беду кому-нибудь из аульчан, башни и сакли горцев наполнялись печалью. «О, несчастный ханех, сын минеха из рода синеха, вот и к тебе постучалось горе. Вот и для тебя настал час прощаться с этим прекрасным миром… И не стар совсем, и жизнью не насытился… И сыновей не женил, и дочерей не проводил… Не суждено тебе было видеть, как взрослеют твои чада… – рыдали алмасты, вновь и вновь повторяя свои зловещие пророчества, словно боясь, что их скорбная весть не дойдет до слуха обреченного. – О, несчастные, беззащитные дети, как же вам теперь жить без заботливого кормильца, без его защиты?! Кто вас теперь призреет?! Зашатались стены вашей башни, обвалилась крыша вашей сакли… О, Сегалла, разве заслужила ты вдовий наряд в твои цветущие годы?! Не услышать тебе больше теплого слова от любимого, не почувствовать на себе его ласковый взгляд. Ты – прекрасная Сегалла, верная жена и любящая мать – разве заслужила ты такую несправедливость всесильного Неба?! Разве заслужила печальной доли вдовы, которую до конца дней будут сопровождать только жалостливые взгляды?! О горе, о несчастье!..» Услышав из уст алмастов свое имя, человек в тот же день начинал готовиться предстать пред Селой. Отдавал распоряжения домочадцам и родным, просил прощения у членов семьи, близких и знакомых, у всех, кого словом или делом, вольно или невольно мог обидеть… И через несколько дней бренное тело его занимало свое место рядом с иссохшими останками предков в печальном пристанище – родовом склепе…
А как же много было… Эх! Как же много было тех, кто раз и навсегда потерял голову от взгляда рыжеволосой лесной красавицы! Кто бродил по лесным чащам, лишенный рассудка муками души, не в силах забыть ее сияющий лик, ее манящий стан и умопомрачительные формы. Страстно мечтая еще раз, еще один единственный раз увидеть девушку; еще раз бросить всего себя под обжигающий взгляд этих огромных похотливых глаз; еще раз нырнуть в глубокий, дурманящий поток между жизнью и смертью; и в последний раз, последний раз в жизни содрогнуться всем телом и испустить из этого тела дух, так и найдя в себе сил высвободиться… Нет! Не то!.. не желая высвободиться из обволакивающей власти столь сладостного наслаждения!? А сколько было тех, кто рыскал от горы к горе, от чащи к чаще, словно учуявшие по весне самку майские жуки, опьяненные терпким запахом ее роскошной косы, обреченные вечно скитаться, не находя удовлетворения ни в чем другом!? И не было, друзья мои, не было человека, сумевшего излечиться от этого недуга.
Сочная трава на редких просеках, напоенные досыта чистейшими родниковыми водами, согретая щедрым солнцем, обласканная мягким прозрачным воздухом, всегда была для уставшего охотника приятнее и мягче шкуры медведя, расстеленного у домашнего очага. Нежные к мирному гостю, словно материнская рука, и безжалостные к злодею, как месть кровника, древние Кавказские леса во все времена оставались для нахов надежным пристанищем, а для их врагов – неприступной крепостью. И потому дети Турпал Нохчо оберегали их, как родовой очаг, который должен гореть вечно…
Путники остановились у подножия священной горы. Молодой человек расседлал коней, стреножил их и отпустил на небольшую поляну с высокой травой. Ташта жестом пригласил своего спутника следовать за ним и с какой-то непонятной поспешностью пошел вперед. Закинув на плечо переметную суму с вяленым мясом, сыром и ячменным хлебом – этими нехитрыми дорожными яствами горца – Муоца последовал за старцем.
Самый искусный следопыт не сумел бы обнаружить в этом диком уголке нахских гор ни единого признака пребывания человека. Лес, не знавший топора, травы, не видавшие косы, валуны, не изведавшие молота – все первозданно и естественно, чисто и безмятежно. Муоца, обученный знаменитыми охотниками и жрецами читать лес так же хорошо, как и лица людей, несмотря на все усилия, так и не смог зацепиться глазом за какую-нибудь примету, которая указывала бы направление, по которому следовало идти. Будь то выступающий из-под земли камень, необычное дерево или же что-то рукотворное. Он никак не мог понять, как старец, который шел вперед довольно скорым для своего возраста шагом, ориентируется в этом однообразном покое густой растительности. Молодому человеку было хорошо известно, даже такой заслуженный конах, как Ташта, был редким гостем на этой горе. Ступать на Туш-Лам и беспокоить души покоящихся в ней предводителей древних нахов старейшинами народа дозволялось лишь в крайнем случае – если на страну надвигалось бедствие, подобное недавнему нашествию чужеземцев, или же назревал раскол среди самих нахов, и возникала необходимость посоветоваться с проверенной веками мудростью предков, сверить свои дела и замыслы с их нетленными заветами. Нет, Ташта определял маршрут не по каким-то внешним приметам – их просто не было. Его вело что-то другое... Муоца определил эту неведомую силу как таинственное, не всякому знакомое внутреннее чутье, связывающее благородную сущность старца с духом Туш-Лама...
Вскоре дошли до самой пещеры. Муоце понадобилось некоторое время, чтобы освободить вход от кустарника и огромных листьев папоротника. После долгих молитв Ташты, оба вошли внутрь.
Пещера была широкой, с высокими сводами. На одной ее стене висело всевозможное оружие, на противоположной – старинные боевые доспехи конахов и мехкарий. Хотя света снаружи поступало мало, в пещере было достаточно светло. Покачивающаяся сыроватая паутина и свисающие со свода пещеры летучие мыши свидетельствовали о том, что здесь давно уже никто не бывал. В глубине пещеры Муоца заметил плотно закрытую медную дверь. Ни ручки, ни какого-либо замка на двери не было.
Молодой человек, впервые попавший в святая святых нахов, в их духовную кладовую, чувствовал, что сегодня для него откроется какая-то важная тайна. Может даже быть, наступает самое важное событие в его судьбе, которое откроет ему суть всех символов, окружающих жизнь наха от рождения и до самой смерти, вооружит его ум ключами от смыслов... и он, наконец, сможет понять замысел Небес, предопределивших каждому человеку время и место его земной жизни; поймет свое предназначение – главный вопрос всех мыслящих людей во все времена! И как ни хотелось Муоце поскорее услышать откровения старца, все же он осознавал, что не должен торопить его своими вопросами. Все что нужно, Ташта расскажет и без его расспросов. В конце концов, разве не для этого он привел его на эту священную гору?
Муоца вышел из пещеры и вскоре вернулся с большой охапкой листьев лопуха. Тщательно протерев пыль с большого камня, напоминавшего скорее трон сурового властителя, презиравшего роскошь и уют, нежели просто сидение для отдыха, он застелил его толстым слоем лопуховых листьев и пригласил Ташту присесть.
– Отдохните, Ташта. Вы, должно быть, утомились. Мы с вами преодолели долгий и нелегкий путь.
Старец тяжело присел.
– Оказывается, Муоца, когда наступает время покидать этот мир, душа и память человека обретают божественную прозорливость, и перед ним вырисовываются ясные картины того, что было сокрыто до сего часа. Сознание разрывает оковы времени и вырывается на волю из паутины земной ограниченности. Покоящееся под пылью столетий прошлое и двоящееся в глазах далекое будущее в одно мгновенье превращаются в непреклонное настоящее. Много светлого, доброго и поистине праведного предстает взору. И радость, и смех, и любовь. Но эта сияющая картина очень скоро тускнеет, так и не успев насытить взор, ибо в тот же час рядом выстраивается бесконечная вереница бед и несчастий. Горе... слезы... ненависть... И сердце наполняется неизбывной печалью... Зло... Ох, как разгуляется оно, Муоца, как же оно разгуляется по священной земле нахов, как много мук и страданий принесет оно нашему народу. Без мудрой отеческой опеки старцев, без друга, готового разделить тяжелую долю, без товарища и союзника, который стал бы рядом… ни без кого. В полном одиночестве придется нашим потомкам противостоять наступающей на них огромной несправедливости, целого моря жестокости и лжи, которое накроет все вокруг и всей своей богопротивной массой накатит на нашу землю. Со всех сторон ринутся на Кавказ враги, будто пытаясь свести со света семя Турпал Нохчо. Конахи будут удивляться этому напору, не понимая, что же они сотворили такого страшного и непростительного, что весь этот мир с такой ненавистью накинулся на них. И мудрые старцы будут ломать свои головы, не находя ответ на этот вопрос. Но как же много пройдет времени, Муоца, сколько же прольется крови и сколь великое множество благородных сердец разорвется от горя, пока они найдут единственно верный путь к спасению...
Ташта был не из тех, кто позволял своем языку вести пустые разговоры. Всегда и везде – и на людной площади, и в кругу родных – из его уст исходили только мудрые речи. Поэтому Муоца затих, внимательно слушая своего наставника, стараясь понять и отложить в памяти каждое его слово.
Старец долго молчал, закрыв глаза и погрузившись в свои мысли. Боясь помешать ему, Муоца почти перестал дышать.
– Сегодня, Муоца, нахи вполне преуспевают. Я имею в виду не высоту и мощь наших башен, не изобилие у очага и в хлевах. Достаток во все времена зависел только от самого человека, его упорства и трудолюбия... Не об том речь. Я о другом. Народ почитает и соблюдает древние законы, в обществе есть согласие и взаимоуважение. Наши юноши и девушки, как зеницу ока, берегут священные обычаи и традиции нахов. Нет мужчины, который купил бы себе долгую жизнь, заплатив за нее своей честью. Каждый заботится о своем и не покушается на чужое, общественное для всех свято. Мы твердо знаем, что человек, который приходит к нам облаченным в боевые доспехи и с закрытым лицом, никогда не может считаться желанным и почитаемым гостем, какими бы сладкими ни были его речи для нашего слуха. Есть у нас для таких и слово, и меч. Пока в стране нахов женщины рожают сынов, которые почитают Отчизну пуще родной матери и в любой момент готовы во имя нее сложить свои головы, мы – свободный народ и великая нация. Нет на земле силы, способной поставить на колени такую нацию.
Ташта посмотрел на притихшего Муоцу.
– Но так будет не всегда, Муоца. Нет, не всегда так будет. Скоро, очень скоро время начнет свою зловещую игру. Добро и зло, правда и ложь перемешаются, превратившись в запутанный клубок без начала и конца. Невозможно будет отделить светлое от темного, чистое от смрадного. Нации, не сумевшие сохранить кровь свою в чистоте, переступившие черту древних запретов, будут испытывать великие бедствия. Вся земля на несколько столетий превратится в одно сплошное поле битвы. Малые народы сольются с большими, большие же народы будут без конца воевать друг с другом; древние законы, испытанные временем обычаи и устоявшиеся в сознании людей традиции объявят устаревшими и изжившими свой век, вместо них на пьедестал возведут сочиненные властолюбцами в угоду себе новые законы и правила; в душах людей поселится все низкое и рабское, благородство же и верность чести оттуда будут изгнаны; человека будут заставлять почитать как Бога такого же, как он, человека, воспротивившегося этому бунтаря отправят на плаху, и топор палача опустится на его шею, отсекая от тела мятежную голову… Страшные наступают времена… страшные времена…
Старец снова затих. Слабый ветерок, проникавший в пещеру, слегка подрагивал его бороду. Лицо, по которому время долго тащило свой проржавевший плуг, с каким-то бессилием повернулось навстречу дуновению. Глаза, потускневшие от печали и старческого бессилия, придавленные их тяжелой и непреклонной печатью, медленно прошлись по висящим на стене доспехам и оружию. Казалось, этот металл, который когда-то обнимал тела конахов и мехкарий, который познал силу их рук и отвагу сердец, что-то рассказывал старцу. И не было сомнения в том, что тот прекрасно понимал этот немой язык.
«Да, да, – кивал головой Ташта. – Говорить должен тот, кому есть что сказать… Помню, все помню… Не пропадет, ничего не пропадет зря. Ничего не забудется… И пусть для каждого наступает час, когда к жизни земной приходится повернуться спиной, легкие перестают вдыхать живительный воздух и тело просится в свое первобытное естество. Пусть! Смерть не в силах перечеркнуть все. Смерь – это не конец!»...
Наконец, взгляд Ташты остановился на старинных письменах, выбитых на каменных стенах пещеры. Глаза, еще мгновение назад напоминавшие пасмурное осеннее небо, стали медленно проясняться, густые брови грозно насупились, исхудавшая, но все еще достаточно крепкая рука сжала рукоятку короткого меча.
– Послушай меня, сын благородного Акты, хорошенько послушай! Не забывай эту пещеру, бывай здесь… хотя бы раз в году. Это сердце земли твоих отцов, негаснущий очаг души твоего народа! Дорога любого конаха, связавшего свою судьбу с судьбой народа, через какие бы далекие земли и страны она не пролегала, непременно должна проходить по склону Туш-Лама. Не может путь истинного сына славного племени нахов проходить мимо этой священной горы! Не может! Иначе – все! Иначе – конец всякому порядку! Иначе все напрасно – и слова, и дела! Иначе – рухнет мир… Когда наступят времена великих потрясений и огромные волны ужасных бедствий станут одна за другой накатываться на землю нахов; когда враг, не сумевший полностью уничтожить наше племя, станет разрушать его духовные крепости, наполняя души и сознание нахов ложью и скверной, растеряются конахи. Война, которая будет длиться долгие века, лишит их возможности хоть на короткое время отложить оружие и заняться созидательным трудом. Племя нахов будет уменьшаться, вместо того, чтобы расти и процветать; города, крепости и селения превратятся в руины… Великое зло… Страшным мором пронесется оно по этой земле. Города уменьшатся до башен, селения превратятся в хутора; на месте десяти очагов будет тлеть только один продуваемый ветрами очаг, там, где стояли сотни сынов и дочерей, выстроятся десять человек; цветущие сады превратятся в выжженную пустыню, в пустых хлевах поселятся дикие звери… и племя нахов дойдет до крайней черты, за которой только пустота и тлен… Но нет! Небо никогда не сольется с землей, реки никогда не потекут вспять и семя Турпала Нохчо тоже никогда не перестанет существовать на этом свете! Оно будет жить, вопреки всему!.. Когда враг загонит его в тесный угол, когда старинные обычаи и законы падут под ударами лживых новшеств, когда начнут одна за другой рушиться духовные крепости, немногие оставшиеся в живых конахи обратят свой светлый взор в сторону Туш-Лама. Эти славные юноши и девушки, благородные потомки великих предков, ступят на дорогу, ведущую к пещере, в которой мы с тобой находимся. Здесь они найдут ту опору, которую все эти годы искали, здесь найдут истинное оружие, с помощью которого остановят воинство зла…
Ачакан Ташта встал, выправил сгорбившуюся спину и расправил состарившиеся плечи.
– Тептар! Священный Тептар Нахов! Именно в этой пещере хранили во все времена наши славные предки Тептар. Здесь хранится он и сейчас. Наступит час, и предводители нахов снова соберутся на Поляне Тептара и заключат соглашение, как это не раз бывало на протяжении веков и тысячелетий… Судьба своенравна, Муоца, таинственны и непредсказуемы ее пути. Никого она не одаривает непреходящим счастьем, и никого не наказывает вечным горем – ни отдельного человека, ни целые народы. У всякого хорошего обязательно есть конец, так же есть свои пределы и у плохого. Когда время, свивая в бесконечную веревку года и столетия, накручивает определенные ею самой земные круги, все приходит в расстройство – и природа, и животное, и человек. Уставший бык начинает мотать головой, сотрясая тяжелую ношу, волей Селы водруженную на ее рога, будто пытаясь скинуть ее в бескрайнюю пустоту15. Моря начинают разливаться, горы извергаются пламенем, навлекшие на себя гнев Небес города и селения уходят под землю. Один за другим начинают рушиться казавшиеся незыблемыми крепости на земле и в сердцах людей. Обычаи, чистые и благородные, как намытое в горной реке золото, начинают покрываться скверной сомнений и разочарований. Человек, вышедший за рамки древних канонов, становится грязным и презренным как трус, упавший на колени перед врагом. Проходят дни, месяцы, годы, пока разбушевавшаяся жизнь не возвращается в свое обычное русло. Одни народы исчезают навсегда, другие, обессилевшие и обескровленные, превращаются в рабов. Разбойничьи шайки, отбившиеся от тех и других, собираются вместе и объявляют себя новым народом. Возникшие таким образом народы со временем приносят неисчислимые бедствия всему человечеству. Но недолгим бывает их век. Не помогают им ни огромное войско, ни богатые земли, захваченные у других народов. Любое дело, начатое со зла, непременно и завершиться должно злом, а порядок, не основанный на благородстве, не есть порядок. Народ, у которого нет дня вчерашнего, не может рассчитывать на день завтрашний, ибо не может быть дерева без корней, и тишина не рождает эхо… Такое не раз происходило на этой земле до нас, Муоца, такое будет происходить и после нас… Чтобы семейство Турпал Нохчо смогло сохранить себя в день истины, когда начнут отделять правду от лжи и добро от зла; чтобы сберечь устремленную в небо древнюю башню, возведенную всем народом, вокруг которой смогли бы вновь собраться нахи, рассеянные по лику земному; чтобы предводители нахов провожали год уходящий и встречали год наступающий вокруг котла согласия; чтобы потомки наши не отрывались от своих корней, у нас должна быть общая для всех духовная святыня. И тысячелетия назад, и на тысячелетия вперед эта святыня была, есть и будет только одна – Туш-Лам. В этой самой пещере, в которой мы с тобой сейчас находимся, и внутри горы, на которой расположена пещера, спрятали в давние времена предводители нахских племен Тептар Нации. Наступят времена, когда эти сакральные письмена раскроют и прочитают во весь голос, чтобы истины его дошли до всех ушей. А до тех пор долг настоящих конахов беречь тайну горы и пещеры. А конах, посвященный в эту тайну, непременно должен избрать последним своим приютом старинный склеп на склоне Туш-Лама. Такова воля предков. И потому, Муоца, ты должен хорошо осознавать, кого следует привести сюда после себя… Когда Звезда Двух Жизней Воина16 тридцать три раза пронесется по небесному своду, народы снова сойдутся в жестокой схватке. Истерзанную, измученную землю снова зальют человеческой кровью. Застонет от боли и страданий земля нахов. Обрушившиеся на их Отчизну бедствия и собственное бессилие доведут до полного отчаяния конахов и мехкарий. Наступит день определения… Вооруженный знаниями своего времени и обогащенный мудростью прошлых поколений; повидавший мир и не оторванный от своей земли; прекрасно разбирающийся в хитростях и коварстве врага, изучивщий его законы и повадки сын племени нахов взойдет на священную гору. Он откроет эту медную дверь и чистым, понятным языком провозгласит потомкам Турпал Нохчо истинное Слово предков, их мудрые Заветы. Измученные тяжелыми думами конахи примут Тептар как великий дар. Ослабшие тела наполнятся силой, скорбные лица прояснятся! Народ, снова познавший свою истинную суть, возродится! Башни снова станут городами, хутора превратятся в большие селения; огонь одного очага зажжет десять очагов, на месте десяти человек станут сто; сады опять зацветут, в хлевах будет плодиться скот…
Наблюдавший за Таштой Муоца видел, что тот мысленно переживал все те беды, о которых рассказывал. Внутреннее напряжение отчетливо читалось на его морщинистом лице. Казалось, тяжелые годы жизни и мрачные картины будущего навалились на него с новой силой, как бы пытаясь прогнуть это старое тело и могучий дух.
Старец снова сел.
– До того, как покинуть мир живых, я должен был показать тебе эту пещеру и рассказать о ее тайне, – продолжил он после недолгого молчания. – Таково было решение Совета Страны. Но не думай, что ты получил от нас какой-то дар. Нет, сын Акты, это не дар. Это огромный груз, который тебе на протяжении всей жизни предстоит нести на своих плечах. Это твой долг, Муоца. Долг перед народом и предками. Священный долг перед прошлым и будущим! Оберегать пещеру и путь к ней теперь предстоит тебе. Об этом месте не должно стать известно ни врагу, ни другу. Перед тем, как ты пойдешь той дорогой, по которой пойду сегодня я, выбери самого достойного, лучшего из лучших среди сынов нахов, и приведи его сюда, как сделал это я. В свое время он приведет следующего… – Ташта резво вскочил. – А теперь пошли, я выполнил свой долг. Проводи меня к Селе. Мое старое тело должно упокоиться в склепе Туш-Лама…
Переложив на Муоцу ответственность за пещеру и ее тайну, Ташта облегченно вздохнул, словно с плеч его упала тяжелая ноша. Он вышел из пещеры, сопровождаемый своим спутником, но дальше уже пошел не по той тропинке, по которой они шли сюда, а повернул на восток. Обогнув скалу, свисающую над входом в пещеру, Ташта начал спускаться по склону. Склон был покрыт огромными дубами, в два, а то и в три обхвата. Листва на их густых кронах наполняла весь склон удивительно мягким, но вместе с тем до боли в сердце тоскливым шелестом. Притихли и обитатели леса, словно почувствовав торжественность происходящего на их глазах действа. Казалось, они в скорбной печали провожали старца, идущего держать ответ за свои земные дела перед главным Судьей. Только редкая птица лениво взмахивала крылом и тут же стыдливо затихала. Откуда-то со стороны доносился шум падающей на камень воды. Ташта сбавил шаг, прислушался и, еле заметно улыбнувшись, повернул на этот шум. С каждым шагом поступь его становилась тверже. Голова старца была гордо поднята, а широко открытые глаза уверенно смотрели вперед. Человеку, увидевшему старца в этот момент, и в голову не пришло бы, что тот идет к самому печальному из всех пристанищ, чтобы остаться там навсегда. Ачакан Ташта шел вперед с нетерпением юноши, боящегося опоздать на свидание с любимой, будто его и в самом деле впереди ждала какая-то радостная встреча, о которой он давно мечтал...
Наконец, Ташта остановился перед гранитной скалой, устремленной вертикально вверх, словно стена боевой башни. Шедший следом Муоца не сразу увидел вход в пещеру. Он был скрыт нависающими ветвями деревьев и густой растительностью. Молодой человек понял, что это за пещера. Он вдруг осознал, что увиденное и услышанное сегодня приговорило его быть погребенным не в родовом склепе, о чем мечтает каждый мужчина в этих горах, а именно здесь, в этой таинственной горе. И никто из его родных никогда не посетит его останки...
– Я останусь здесь, Муоца, а ты уходи. Перед тем, как вернуться к себе домой, предстань перед Советом Страны. Они расскажут тебе еще много того, что ты, как хранитель тайны, должен знать… У нас принято, чтобы тот, кто спускается в темноту, оставлял назидательное слово тому, кто остается на светлой поверхности. Мое завещание будет коротким, – голос старца окреп и напоминал сейчас рычащий звон булата. – Нация, покинувшая землю предков, перестает быть нацией. Она не возродится до скончания света. И край нахов всего лишь обычная земля, если сами нахи не живут на ней. Я завещаю конахам беречь их обоих. И мечом, и словом, и духом, и мыслью… Тот, кто посчитал чужие обычаи и нравы лучше своих, уже наполовину враг. Такой не должен обладать ни правом слова, ни правом руки. Да не изберут предводителем даже над тремя нахами того, чей корень не кормился из недр этой земли, и да не достанется право возглавить народ тому, кто желает и добивается этого. Да не вырастут ни в одной нахской семье сыны, которые отделяют свое счастье от счастья народа. И да не осквернят никогда эту священную землю потом несчастного раба… Да останется земля нахов и впредь щедрой на доблестных мужчин и благородных женщин!
Положив свою руку, достойно прослужившую Отечеству, на рукоятку меча, расправив плечи, с орлиной гордостью бросив последний взгляд на белый свет, Ташта твердым шагом вошел в пещеру – свое последнее пристанище.
Муоца долго еще стоял, не сходя с того самого места, где с ним попрощался легендарный Ташта. Увиденное и услышанное не породило в его голове печальных мыслей. И на похоронах Ташты он себя тоже не чувствовал. Все его сознание, сердце и душа наполнились гордостью за свой народ и конахов, которых он рождал. И в последний свой день на земле Ташта показал пример истинной веры, крепости духа и преданности двум великим святыням – народу своему и Отчизне! Муоца уже знал, что он не зря жил на этом свете, ибо имел честь знать таких конахов, как Актин Ташта…
Настало время, когда и Муоцу избрали членом Совета Страны... Пришел и он к пещере Туш-Лама, ведя за собой повзрослевшего Болата. Срезая кусты и ломая стебли папоротника, освободили вход в пещеру. Как когда-то Ачакан Ташта, Муоца поведал и показал все, что должен был поведать и показать, доверяя хранит и беречь Тайну Туш-Лама следующему за ним посвященному. Потом обогнул скалу, спустился по склону, покрытому дубовой рощей, и стал перед гранитной стеной. Бросил последний взгляд на белый свет…
Вернулся и Муоцин Болат, проводив своего отца, Актин Муоцу, в склеп конахов…"

Усман Юсупов

Нет комментариев на ""Къоман Тептар" (начало) /перевод с чеченского/"

(необязательное поле)
(необязательное поле)
На сайте включена защитьа от спама, пожалуйста, ответе на вопрос для продолжения.
Запомнить персональную информацию?
Внимание: Все HTML-теги, за исключением <b> и <i> будут удалены из Вашего комментария. Вы можете делать ссылки URL-адреса или E-mail.